Андрей Костин - Июнь 1941-го. 10 дней из жизни И. В. Сталина

«Увы, никто из первых лиц державы ни в реальном масштабе времени, ни позднее не вступился за поруганные честь и доброе имя вождя, за правду о товарище Сталине. А ведь это был тот, кто поднял их, дал им золото погон и звезд, дал высокие государственные посты… Это был тот, кто явно — и формально и неформально — возвышался над ними в силу очевидной гениальности и величия личности и судьбы.

Увы — «тьмы низких истин» им был дороже их «возвышающий» обман…»{35}.

Очень эффектно, но, увы, бездоказательно. Чего-то нового в развенчание мифа о «прострации» Сталина, к сожалению, Сергей Кремлев не внес. Правда, он укрепил неискушенного читателя во мнении, что Сталин все-таки пьянствовал во время своего отшельничества, поскольку к месту и не к месту грозит кому-то неведомому за распространение этой клеветы: «Хрущев и хрущевцы старались представить Сталина негодяем, бросившим страну 22 июня 1941 года на произвол судьбы и уехавшим пьянствовать на дачу в Кунцево…»{36}. И через пару страниц опять за свое: «Как видим, простое знакомство с документами обрушивает огромный пласт лжи о «запое» Сталина и прочем. Хотя, если честно, было бы немудрено с горя и запить, обнаружив, как подвели Россию и ее вождя те, на кого надежды было больше всего, — военные!»{37}

Ну если знаешь хоть одного «хрущевца», который распространяет эту гнусную ложь, так назови его имя, не томи. Да разделайся с ним — окаянным, как разделался с Молотовым — верным соратником Сталина, который и в дурном сне не мог бы обличить Сталина в «прострации». И чем больше подобных намеков-экивоков, тем скорее читатель усвоит, если не говорит конкретно, кто распространял эти слухи, значит что-то знает, но скрывает. А истина лежит на поверхности — Сталин вообще не употреблял алкогольных напитков — читайте В. М. Жухрая, проштудируйте мемуары Штеменко, там все сказано!

Впрочем, вышеприведенный вывод о том, что С. Кремлев фактически не внес ничего нового в разоблачение мифа о «прострации» Сталина, мы сделали сгоряча и преждевременно. Внес он много чего «нового», но только со знаком «минус». Во-первых, его «праведный» гнев в адрес Г. К. Жукова, который «не поднялся». Значит, Жуков в воображении С. Кремлева «твердый сталинист», но Хрущева побоялся и «не поднялся», так выходит? Да к тому времени Жуков сдал Сталина с потрохами и стал «твердым антисталинистом», принял самое активное участие в возведении на властный Олимп Хрущева (с тайной мыслью сбросить его в нужный момент и самому стать всевластным диктатором). Правда Хрущев вовремя раскусил замыслы «прославленного полководца» (доморощенного «Бонапарта») и через год с небольшим после XX съезда отправил его туда, куда тот собирался отправить его самого.

Во-вторых, он пытается ниже плинтуса «опустить» выдающегося флотоводца и Героя войны Николая Герасимовича Кузнецова — не лучше того «опускания», которое в свое время сотворил с ним Хрущев на пару с Жуковым. Нам пришлось несколько отступить от заданной в настоящей книге темы и постараться реабилитировать этого великого человека от наветов С. Кремлева и ему подобных, того же А. Б. Мартиросяна. И последнее, Вы заметили, уважаемый читатель, что в списке «неподнявшихся» («невставших»), составленном С. Кремлевым, отсутствует фамилия А. И. Микояна, который в поте лица «лепил» образ «впавшего в прострацию» Сталина на потребу Хрущеву. Стало быть, он уверен, что все именно «так было», как написал в своей книге «Так было» антисталинист Микоян. Мало того, что его земляк пишет об удивительной приспособляемости Микояна («От Ильича… и т. д.») при жизни этого «кремлевского долгожителя», он и после смерти, вот уже тридцать лет, «неприкасаем», авторитетен, а ссылка на его «классический» труд является признаком хорошего тона. Вот и «ниспровергают» миф о «прострации» Сталина Рыбасы, Ю. Емельянов, да и тот же А. Мартиросян, а вот сейчас еще и «примкнувший» к ним С. Кремлев, напрямую или косвенно опираясь на сей нетленный труд Микояна. Очень оригинален, например, А. Мартиросян, который, отругав на чем свет стоит Микояна, тут же и обелил его, адресовав читателя к архивным трудам Микояна, где «…нет даже и тени намека на прострацию! Даже в изложении Микояна!», который «описал заседание Политбюро от 30 июня 1941 года, которое Сталин сам и созвал у себя на даче»!{38} Что следует из этого так называемого «обвинения» Микояна? Да то, что в «архивных» воспоминаниях — это истинный Микоян, а книгу «Так было» до неузнаваемости исказили конъюнктурщики-редакторы! Одно слово — земляки!

А вот по адмиралу Н. Г. Кузнецову он «прошелся» фундаментально, обвинив его, ни много ни мало, в преувеличении своей роли в своевременном оповещении флотов об опасности гитлеровского нападения и приведении их в высшую степень готовности к началу боевых действий. В уже названном нами труде, сей обличитель пишет: «Что касается Военно-морского флота, то при всем уважении к укоренившемуся в массовом сознании образу возглавлявшего тогда Наркомат ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова, с сожалением вынужден констатировать следующее. Никаких, тем более документальных, признаков существования его едва ли не легендарного и якобы вопреки воле Сталина отданного приказа о приведении флотов в боевую готовность накануне войны просто нет, как это ни печально для столь прочно укоренившейся легенды (выделено мной. — А.К.)».

Смеем усомниться в столь категоричном суждении уважаемого историка о том, что адмирал Н. Кузнецов не был причастен к осуществлению мероприятий по приведению флотов накануне войны в полную боевую готовность. Как хорошо известно, нарком ВМФ был вызван в 23.00 21 июня 1941 года в Наркомат обороны и проинформирован о возможном нападении в эту ночь немецко-фашистских захватчиков, тут же телеграммой от 23 ч. 50 мин. приказал флотам немедленно перейти в оперативную готовность № 1, а еще раньше, пока передавалась телеграмма, устно по телефону, не дожидаясь телеграммы, перейти на степень готовности № 1. Кроме приказа по телефону и телеграммы на имя командующих флотов, направил еще одну телеграмму для военных советов флотов следующего содержания: «В течение 22–23 июня возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно флотом и флотилиям быть в полной боевой готовности, встретить возможный удар немцев или их союзников. Приказываю перейти на оперативную готовность № 1 (выделено мною. — А.К.). Тщательно маскировать повышение боевой готовности. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить. Кузнецов»{39}.

Таким образом, высшая степень боевой готовности флотам была объявлена наркомом ВМФ адмиралом Н. Г. Кузнецовым 21 июня 1941 года в 23 ч. 50 мин.

Не отстает от А. Мартиросяна в шельмовании адмирала Н. Кузнецова и С. Кремлев, упорно доказывая, что нарком ВМФ чуть ли не преступно опоздал со своими распоряжениями флотам о приведении их в высшую боеготовность, поскольку якобы высшее руководство страны уже сделало все необходимые распоряжения на этот счет чуть ли не за 10 часов до распоряжений адмирала:

«Адмирал Кузнецов, сообщая это (о том, что он получил информацию о готовящемся нападении немцев в Наркомате обороны в 23 часа 21 июня 1941 года. — А.К.), похоже не понял, что фактически сам развенчивает свою «заслугу» — ведь пресловутый приказ (выше цитированный нами. — А.К.) он отдал тогда, когда затягивание с его отдачей было бы равносильно измене»{40}.

Своими кавычками в слове «заслуга» он глумливо относит легендарного адмирала чуть-ли не к военным преступникам. А вот А. И. Микоян у С. Кремлева выглядит чуть ли не героем.

Своим умолчанием о зловещей роли Микояна в создании насквозь лживой легенды о «прострации» Сталина С. Кремлев недалеко ушел от тех, кто воздает ему почести в качестве объективного летописца.

О себе Сергей Тарасович Брезкун без излишней скромности пишет: «Я не историк, а ядерный аналитик. И, принимаясь за переоценки новейшей истории XX века, а также примыкающей к ней эпохи, не шел от личных симпатий и антипатий, не выстраивал заранее схем и не хотел исходить из чужих построений. Я не следовал за устоявшимися схемами, однако и не игнорировал их, но критически переосмысливал, стараясь оставлять то, что позволяло выявить историческую истину, а не подправлять ее в каком-либо заранее заданном ключе: «коммунистически-официозном», националистическом, прозападном или антисоветском. Не стремясь к лаврам чрезмерно (а порой — и злостно) беллетризующего историю Валентина Пикуля или поверхностно-залихватски трактующего ее Александра Бушкова, я хотел добиться легкости, но не легковесности восприятия читателем серьезных фактов и оценок».